Виталий Забирко 
Работа за рубежом

Забирко Виталий
Работа за рубежом

В.Забирко 
Работа за рубежом 
Робко, будто спросонья, запиликал электронный будильник. Какой дурак выставил время? Сил протянуть руку и выключить будильник не было. Пиликанье набрало обороты и перешло в отвратительное непрерывное верещание. 
- Ларионов! - страдальчески воззвала из соседней комнаты Машка. Выключи будильник! 
С закрытыми глазами я подвинулся на край кровати, наобум хлопнул ладонью по столу, но с первого раза не попал. Подвинулся ближе, наконец-то дотянулся до будильника, хлопнул по нему и в тот момент, когда зуммер отключился, свалился на пол. 
Где же это я так вчера, а? Ах, да, раут... И дураком, выставившем на будильнике время, был я сам. Вспомнить бы - зачем? 
- Чье тело упало? - вновь подала голос Машка. - Похоронную команду вызывать? 
- Не дождешься! - простонал я, усаживаясь на полу. Голова раскалывалась, вспомнить, зачем вчера поставил будильник, не получалось. Куда я должен бежать? С кем встречаться? Зачем? 
Тяжело поднявшись, я поволок ноги в ванную. Ни холодный, ни контрастный душ, не помогли - в памяти по-прежнему зиял провал. Пока чистил зубы и брился, услышал в прихожей приглушенный разговор. Неужели кто-то с утра пораньше напросился в гости, и ради этого я выставил будильник? 
Выглянув из ванной комнаты, я увидел, что гость, явно не утренний, уже уходил. Щупленький чернявый парнишка в джинсовом костюмчике чмокнул Машку в щеку и выскользнул из квартиры. Машка закрыла за ним дверь, запахнула халатик и с независимым видом направилась в свою комнату. 
- Слушай, - спросил я, - а почему ты не в школе? 
Машка остановилась и одарила меня таким взглядом, будто перед ней не отец стоял, а, по крайней мере, призрак отца. Причем не родного, а отца Гамлета. 
- Ларионов, ты хоть в окно выглядывал? 
- А что? 
- Лето на дворе. Июнь. У детей каникулы. Я вздохнул. 
- А дети презервативами пользоваться умеют? 
- Не наезжай, Ларионов! - отрезала Машка. - СПИДом я уже переболела! 
Она скрылась в своей комнате и хлопнула дверью. Ну что с нее возьмешь, переходный возраст... 
Я вернулся в спальню, оделся, затем вышел на кухню. На столе лежала записка, придавленная фломастером. 
"Меня не будет пару дней. Захотите есть, сходите в кафе". 
Сев к столу, я взял фломастер, перечеркнул "дней" и написал "ночей". В общем, та еще у меня семейка, впору удавиться. Жена на фирме с презентаций не вылезает, по нескольку суток дома не появляется, дочка вся в нее пошла. Ни по имени, ни отцом меня они не зовут... Да и остальные тоже... Только Ларионов. Ларионов - дома, Ларионов - на работе, Ларионов - у друзей. Лезть в петлю пока не хотелось, но на душе было тошно. И не только после вчерашнего раута. Послать бы все к чертовой матери... 
Я достал диктофон, включил и пробормотал: "СПИДом я уже переболела..." Если фразу обкатать, хорошая острота может получиться. Работаю я на радио "FM-минус" в группе известного всей стране хохмача Фесенко, который анекдотами в эфире так и сыплет. Так вот, я один из тех, кто эти анекдоты сочиняет. Слышали остроту: "Тютелька в тютельку - секс лилипутов"? Это не Фесенко, это Ларионов написал. Тот самый Ларионов, имени которого никто не упоминает. Неизвестный Ларионов. Быть может, мне памятник когда-нибудь воздвигнут и назовут: "Памятник неизвестному Ларионову". Но, скорее всего, он будет стоять не на площади, или в парковой аллее, а на кладбище. 
В кухне появилась Машка. 
- Записку читал? - хмуро спросила она. 
- Ну? 
- Гони сто рублей, если не хочешь, чтобы дочь с голоду умерла. 
- А что, в холодильнике пусто? 
- Ларионов, ты что, с Луны свалился? - возмутилась Машка. - Загляни! 
Я не стал заглядывать в холодильник, достал из бумажника сто рублей, отдал. 
- Хоть бы кофе сварила... - попросил. 
- Обобьешься, - отрезала Машка. - Тебе похмелиться надо, а не кофе пить. 
Она спрятала деньги в карманчик халатика и ушла. 
Я включил электрический чайник, нашел банку растворимого кофе. Кофе немного поднял тонус, но не помог вспомнить, зачем же я ставил будильник. Ладно, если я кому-то нужен, найдет меня по мобильному телефону. 
Я закурил, и тут снова накатило, да так, что хоть взаправду вешайся. Права Машка, не кофе мне пить, а похмелиться надо. Прекрасно понимая, что в квартире нет ни капли спиртного, я не стал рыскать по шкафчикам на кухне, а прямиком направился к выходной двери. 
Когда я спустился на лифте и вышел во двор, то понял, что опоздал. На свое счастье. В нашей стране ведь как - упал кирпич на голову, проломил череп, ты на всю жизнь калекой сделался, но зато остался жив. Вот тебе и счастье, другого у нас не бывает. Именно такое "счастье" меня во дворе и поджидало. 
Двор был запружен милицейскими машинами, на детской площадке галдела толпа зевак, оттесненная туда нарядом омоновцев, а на крыльце соседнего подъезда, огороженного пластиковой лентой, двое судмедэкспертов возились у распростертого на ступеньках тела. Как понимаю, очередное покушение на депутата Хацимоева, живущего в соседнем подъезде. Или теперь уже жившего? 
- ...Да жив он, что ему сделается?! - вещал из толпы зевак зычный голос дворничихи, бабы Веры. - Третье покушение, а ему хоть бы хны! 
- А кто же на ступеньках лежит? 
- Женька Семигин, с шестого этажа. Он как раз в подъезд заходил, а Хацимоев выходил, когда киллер палить начал... Не повезло Женьке. 
Мне, по всем раскладкам, "повезло". По-нашенски, по-российски. Выйди я из дому на полчаса раньше, глядишь, не Женькин труп на ступеньках лежал бы, а мой. Боюсь, надоест киллерам из автоматов по депутату мазать, завезут в подвал пару мешочков гексогена, чтоб, значит, наверняка... Вместе с известным депутатом Хацимоевым и неизвестный Ларионов в мир иной отправится... Но пока я жив, а случайная пуля другому досталась, следует радоваться, ибо иного счастья мне не дано. 
Радоваться хотелось равно в такой же степени, как утром вешаться. А вот сбежать хотелось. Очень хотелось. От такой семьи, из такой страны, от такого "счастья"... Только на фиг я кому за рубежом нужен? Кому нужен "неизвестный Ларионов"? Там и известный Фесенко с нашими плоско-пошлыми остротами никому не нужен. 
Присоединяться к зевакам я не собирался, поэтому бочком протиснулся сквозь толпу и, выйдя со двора, направился к кафе "Минутка". 
- Привет, Паша... - промямлил бармену, усаживаясь у стойки. Паша глянул на меня и все понял. 
- Привет, Ларионов, - сказал он. - Давно из могилы выбрался? 
- Что, такой мертвый? 
- Разве что трупных пятен не видно, - усмехнулся бармен, наливая в мерный стаканчик водку. 
Как ни заторможено было сознание, но я среагировал. Достал диктофон, буркнул в него: "Трупные пятна - косметика". Если на трезвую голову обыграть, хорошая острота может получиться. 
Паша поставил передо мной стопку водки и стакан с томатным соком. 
- Оживай! 
Я круто посолил томатный сок, отхлебнул, затем, вздрогнув, опрокинул в себя рюмку и тут же запил соком. 
- Только не наблюй здесь, - сказал Паша, видя, как я монументом застыл на табурете. Если кто надумает-таки памятник "Неизвестному Ларионову" ставить, лучшей позы не придумать. Тютелька в тютельку. 
С минуту организм на повышенных тонах дискутировал с проглоченной водкой, затем смирился, и меня отпустило. Я помахал перед лицом бармена указательным пальцем, бросил на стойку деньги и молча вышел. Отпустить-то отпустило, но говорить пока не мог. 
На улице я пару раз глубоко вдохнул и наконец-то почувствовал себя более-менее сносно. Однако вспомнить, зачем вчера поставил будильник, все равно не смог. Ну и черт с ним. Приятное тепло разлилось по телу, но на душе по-прежнему было гадко. И я побрел куда глаза глядят. 
Странное дело, когда я выпивши, ноги меня всегда приводят в тупичок какого-то переулка к летнему кафе в уютном скверике с небольшим фонтанчиком. Машины здесь не ездят, поэтому в кафе всегда тихо и даже в жаркий полдень прохладно под старыми раскидистыми тополями. Пару раз я пытался разыскать это кафе на трезвую голову, но ничего не получилось. Такое впечатление, что кафе и скверик находятся в параллельном мире, вход в который открывается исключительно для алкоголиков. 
Водка сделала свое дело, я захотел есть. Сев за столик, заказал пару сарделек с тушеными грибами, бокал пива. Когда съел одну сардельку и выпил полбокала пива, по телу разлилась благость, семейные неурядицы и дискомфорт в душе отодвинулись на второй план. Лепота! Все-таки есть в жизни счастье. 
Откинувшись на спинку пластикового кресла, я огляделся. 
Грузный бородач за соседним столиком внимательно посмотрел на меня, хмыкнул и, прихватив с собой графинчик с водкой, пересел ко мне. 
- Привет, Ларионов! - сказал он, выставляя на столик пластиковые стаканчики. 
Я кивнул, хотя мог дать голову на отсечение, что с бородачом не знаком. Но то, что он знал меня, радовало. Оказывается, не такой уж Ларионов неизвестный. 
- Жена гуляет напропалую, а ты, значит, сюда... - продолжал бородач, наливая в стаканчики водку. - Как там Фесенко говорит: пиво без водки деньги на ветер? 
Приятное впечатление о бородаче мгновенно растаяло. Бывают люди, которые одной фразой могут надолго испортить настроение... 
Он поднял стаканчик и посмотрел на меня. Глазки у него были маленькие, подслеповатые и хитрые. Я, не прикасаясь ко второму стаканчику, сказал в эти глазки: 
- А пиво с водкой - харч на брюки. Твои. 
На мгновение бородач застыл с оскорбленным недоумением на лице, затем схватил графинчик с водкой и молча ретировался за свой столик. 
Я тяжело вздохнул и принялся дожевывать сардельку. Что за народ пошел, пары минут в блаженном состоянии побыть не дают. Как увидят, что у человека прекрасное настроение, так сразу норовят в душу нагадить. 
Фразу о "харче на брюках" я записывать не стал. Тема стара, как мир, и основательно затаскана. Хотя, с другой стороны, острота о "смешном молоке после огурцов" прошла на "ура"... 
Все еще пребывая в мрачном настроении, я отхлебнул пива, закурил и огляделся. 
Бородач демонстративно уселся ко мне спиной и в одиночестве пил водку. Больше в кафе никого не было. В замшелом фонтанчике умиротворяюще плескалась вода, извергаясь изо рта золоченой рыбки, чирикали воробьи, в воздухе витали первые тополиные пушинки. Тишина и покой в скверике создавали впечатление, что я перенесся лет этак на пятьдесят назад, во времена застоя. 
Взгляд скользнул по кустам, по видневшимся между деревьями домам и задержался на стеклянной витрине какого-то офиса, увешенной красочными плакатами морских побережий на закате, снежных горных склонов на рассвете, диких джунглей в полумраке и безбрежных пустынь в ослепительный полдень. Вероятно, туристическое бюро. Грустное очарование застойного времени мгновенно улетучилось. То ли фотограф не умел пользоваться светофильтрами, то ли необычная цветовая гамма пейзажей была специально подобрана для привлечения клиентов, но закат над морским побережьем был фиолетовым, рассвет над горами - зеленым, листва джунглей - синей, а пески пустынь сиреневыми. Я стал искать глазами название фирмы. 
Названия я не обнаружил, зато рядом со стеклянными дверями увидел объявление: "Работа за рубежом". Ниже шел мелкий текст, который издалека было не разобрать. 
Не знаю, что за дизайнер оформлял витрину, но он знал толк в своем деле, и меня заинтриговал. Работа за рубежом никак не вязалась с красочными пейзажами, к тому же у меня сложилось стойкое убеждение, что все фирмы, заключающие контракты с нашими гражданами на престижную работу за границей, на самом деле направляют женщин исключительно в бордели, а мужчин - на запчасти для трансплантации органов. 
Любопытство пересилило предубеждения. Я допил пиво, загасил в пепельнице окурок, расплатился и неторопливо направился к витрине. 
Текст под объявлением гласил: 
"Предоставим работу за рубежом по наклонностям и увлечениям, независимо от пола и возраста. Высокая оплата гарантирована". 
Обычная реклама бюро по найму, если не считать пункта насчет возраста, который может оказаться обычной "завлекалочкой", ведь старикам и старушкам всегда можно отказать под предлогом отсутствия вакансий. 
Массы желающих выехать на работу за границу у дверей офиса не наблюдалось. Я тоже не собирался занимать очередь в несуществующей толпе. Развернулся, чтобы уйти, но неожиданно поймал на себе насмешливый взгляд бородача, все еще сидевшего за столиком кафе и продолжавшего в одиночку пить водку. Это разозлило меня до крайней степени. А что я, собственно, теряю, если зайду? Как говорится, спрос в нос не бьет - поговорю, расспрошу, может, что-нибудь любопытное услышу. Работа у меня такая - чужие фразы запоминать и до острот оттачивать. 
И я вошел. 
Офис бюро по найму оказался небольшой комнатой, стены и потолок которой были заклеены фотообоями. Прямо передо мной высилась каменная гряда с водопадом, слева простиралось морское побережье с белым песком и зеленым океаном, справа - безбрежная ковыльная степь, а над головой зияло бездонное звездное небо. Впечатляюще, но, как я уже говорил, все это хорошо смотрелось бы в бюро путешествий, а не в бюро по найму на работу. 
У стены с изображением водопада стоял большой стол, за которым по всем канонам следовало находиться обворожительной блондинке с располагающей улыбкой, но вместо нее в кресле сидел невзрачный клерк в черном костюме, белой рубашке, при галстуке, с унылым выражением на лице. Невзрачный, это мягко сказано. Клерк был откровенным уродцем. Маленький, щупленький, с карикатурно уродливой головой и в очках с настолько толстыми линзами, что они казались глазами. Огромные оттопыренные уши, громадный рот с махоньким подбородком и унылый бесформенный нос придавали клерку сходство с кукольным Гурвинеком. 
- Ттопрый ттень, - поздоровался он, растягивая в приветственной улыбке губы почти до ушей. - Присашифайтесь. 
Он указал ручонкой на кресло напротив стола. 
- Здравствуйте, - кивнул я, шагнул вперед и уселся в кресло. 
- Интересуетесь раппотой са хранитсей? - спросил клерк. 
Очки мигнули и посмотрели на меня добрым участливым взглядом. Акцент клерка был мягким, голос располагающим. И все же вид клерка действовал отталкивающе. Не знаю, о чем думали фундаторы фирмы, назначая на этот пост уродца, - быть может, хотели сыграть на контрасте с другими фирмами, - но если бы я действительно собирался на работу за границу, то меня бы уже здесь не было. 
- Интересуюсь, - сказал я и тут же уточнил: - Пока только интересуюсь. Какую работу вы можете предложить? 
- Люппую, ф соотфетстфии с фашими наклонностями. 
- Я - литератор, - наобум ляпнул я, поскольку сам еще не определился, как называть свою профессию. Коллеги на радио шутили, что Ларионов - это тоже профессия, но непосвященный вряд ли поймет. 
- Проститте, но фаша профессия нас не интересуетт, - покачал головой клерк. - Мы преттостафляем раппоту по наклонностям и уфлетшениям. Какое у фас хоппи? 
- Хобби? - переспросил я. 
- Тта, хоппи. 
- Н-не знаю... - ошарашенно пожал я плечами. - Когда-то была рыбная ловля... А что? - Тут до меня наконец дошла курьезность ситуации. Что это еще за работа "по наклонностям и увлечениям"? И не успел клерк ответить, как я выдал: - А работы по предрасположенности у вас нет? У меня ярко выраженная предрасположенность к спиртному. Я бы, знаете, не отказался... 
- Хе-хе, - сказал "Гурвинек". - Шуттите... Мы потпираем раппоту сохласно психотиппу кантитатов. Фи мошете и не потосрефать, што фам, например, польше потхотит толшность преситтента, тшем ассенисатора. 
Здесь я не выдержал и откровенно расхохотался. 
- А вы что, можете предложить мне должность президента?! 
- А потшему нет? Только тля эттохо нато фаш психотипп опретелить. Тут я понял, что попался. Понял, кто такой бородач, предлагавший выпить водки с пивом, почему он с ехидством на меня смотрел, и что собой представляет странное бюро по найму. Сам работаю на радио в юмористической программе, приколы и розыгрыши мой хлеб - и надо же, попался на крючок к коллегам с телевидения! Ловко они придумали с фотообоями - за ними можно не одного оператора с десятком камер разместить, чтобы заснять лоха, возмечтавшего стать президентом банановой республики, а затем показать по телевидению. Ладно, постараюсь подыграть. Родственные, все-таки, души... 
- А как мой психотип определить? 
- Отшень просто. Тсетшас я фам оттепу эттот праслет, - "Гурвинек" взял со стола прозрачный браслет с двумя проводками, ведущими к компьютеру, - и мы опреттелим фаши фосмошности. Фи не фосрашаете? 
- Бога ради! - Я состроил лучезарную улыбку, словно меня уговорили рекламировать зубную пасту, и протянул руку. - Будьте любезны! 
"Гурвинек" нацепил браслет на мое запястье и повернулся к компьютеру. Что-то с его руками было не так, но что именно я понял только тогда, когда пальцы забегали по клавиатуре. У него было но шести пальцев на руках! Слышал я о подобных генетических отклонениях - шестипалость, полная волосатость лица, "волчьи" уши, хвостатость, - но воочию наблюдать не приходилось. Молодец, режиссер, такой типаж откопал! 
- Т-так... - протянул "Гурвинек", глядя на экран. - Преситтентом, к сошалению, фам не пыть. Сохласно фашему психотиппу, моху претлошить три толшности - квасистером на Шаттанете, сайнесером на Фасанхе, и стерхайсером на Минейре. 
Слыхом не слыхивал ни о таких профессиях, ни, тем более, странах. Однако уточнять не стал, чтобы не ломать чужую игру. 
- А лифтером-банщиком в Гваделупе? Или чесальщиком в Гондурасе? осклабился я. 
- Таких факансий не имеется, - не менее лучезарно улыбнулся в ответ клерк. По выражению глаз-очков было видно, что моей шутки он не понял. Я не стал объяснять, что лифтер в бане не перевозит кого-то с этажа на этаж, а лифчики расстегивает, ну, а чесальщик Гондураса - это и коню понятно. Как там у скабрезного Фесенко: "Все мы, чесальщики Гондураса и прилегающих частей тела..." 
- Хорошо, - сказал я, продолжая подыгрывать коллегам с телевидения и прикидываясь заинтересованным. - Допустим, я сошашусь. На какое время рассчитан контракт? 
- Тсейтшас посмотрим... - шестипалый "Гурвинек" вновь обернулся к экрану. - Снатшит так: квасистером на Шаттанеге - тва хотта, сайнесером на Фасанхе - оттин хотт, и стерхайсером на Минейре - оттин месятс. 
- Н-да... Пожалуй, для начала я согласился бы месяц поработать этим, как его... стерхайсером. Для пробы, так сказать. А какова оплата? 
В чем заключается работа стерхайсера, я интересоваться не стал - и так понятно, что все это несерьезно. 
- Пять тысятш толлароф, - ."Гурвинек" сделал вид, что извиняется, и развел руками. - Понимаю, што са такую рапотту мало, но у нас наклатные расхотты... 
- А проезд туда-обратно? - настороженно спросил я, продолжая строить лоха. 
- О! Тут не песпокойтесь! Фсе са стшет фирмы! 
Изобразив на лице нерешительность, я в конце концов махнул рукой. 
- Была не была! Согласен! 
- Тохта, пошалуйста, саполните контракт. 
Передо мной на стол лег листочек с условиями договора. В нем были указаны и моя новая должность, и страна пребывания, и срок действия контракта, и сумма оплаты из расчета за восьмичасовый рабочий день. Судя по тому, что листок был заготовлен заранее, а также очень малому количеству пунктов, уместившихся на одной странице, договору была грош цена. 
- У меня с собой нет документов... - напомнил я "Гурвинеку", что сценарий должен все-таки быть более-менее правдоподобным. 
- Этто не имеет снатшения, - отмахнулся он. 
Тогда я пододвинул к себе контракт, достал ручку и склонился над столом. 
Первая пустая строчка, которую я должен бы заполнить, начиналась словом "Имя". Я немного подумал и написал: "Ларионов". Строчку "Отчество" я заполнил без раздумий - "Ларионов", и когда настала очередь строчки "Фамилия", то совсем разошелся: "Ларионов Л. Ларионов". И только написав, вспомнил, откуда у меня такие ассоциации. "Луарвик Л. Луарвик"... Интересно, откуда это имя всплыло в голове? 
Далее пошел текст о том, где мне предстоит работать, кем, сколько и за какие деньги. Затем были еще две пустые строчки: "Ваше любимое блюдо" и "Ваше нелюбимое блюдо".-Догадываясь, для какой хохмы включили эти пункты, я, не мудрствуя, написал в первой строчке: "Водка". Над второй строчкой задумался, но, вспомнив Луарвика Л. Луарвика, указал: "Лимоны в кожуре". Кто знает, тот поймет. 
Внизу поставил дату и расписался. 
- Оттлитшно, - сказал "Гурвинек", забирая контракт и пряча его в стол. - Ттеперь пройтите в этту тверь. 
Он ткнул ручонкой в стену с фотообоями ковыльной степи. Незаметный прямоугольник в ней не сразу бросался в глаза. 
- Сюда? - переспросил я клерка, указывая на прямоугольник. 
- Тта, та! Толкайте! 
Ожидая, что за дверью меня встретит гогочущая толпа киношников, я приложил ладонь к стене и нажал. Дверь распахнулась, меня всосало в образовавшийся проем, как в открытый космос. 
2. 
То, что контракт на работу за рубежом оказался не розыгрышем коллег-киношников, я понял сразу и бесповоротно. И что собой представляет это "зарубежье" - тоже. Подозреваю, мои наниматели воздействовали на сознание, поэтому я не испытал психологического шока, а принял свой перенос к месту новой работы как нечто естественное и само собой разумеющееся. 
Я стоял на крыльце небольшого домика в широкой, метров сто, долине между двумя параллельными грядами высоких отвесных скал. Домик прилепился к каменной стене одной гряды, вдоль противоположной неторопливо несла воды мелководная речка, а между речкой и мной простиралась кочковатая, серо-рыжая пустошь, кое-где поросшая чахлыми кустиками. Справа, метрах в пятидесяти, долину перекрывала угольно-черная гладкая стена явно искусственного происхождения, слева, также метрах в пятидесяти, будто по ровному обрезу начиналась идеально белая, как снег, равнина, с клубящимся над ней белесым туманом, а высоко над скалами светилось безоблачное зеленоватое небо. Именно светилось, потому что солнца на нем видно не было, и, судя по отсутствию теней не только в долине, но и на вершинах скал, его не было вообще. 
Невеселое место работы, прямо скажу. Я вспомнил, как "Гурвинек" отводил в сторону глаза, когда говорил, что пять тысяч долларов за месяц работы стерхайсером, в общем, небольшая сумма, и неприятный холодок пробежал по спине. Это что ж мне за работу сосватали? Не на радиоактивных ли рудниках кайлом махать?! 
Дощатая дверь за спиной была закрыта. Я, смутно подозревая, что в офис мне через нее уже не вернуться, все-таки попытался это сделать. 
Мои опасения сбылись. За дверью оказалась маленькая комнатка с тахтой, небольшим столиком и голыми деревянными стенами. Справа в стене была еще одна дверь, которую я, шагнув через порог, сразу же и открыл. И обомлел. По сравнению со спартанской обстановкой в домике, ванная комната была оборудована основательно. Джакузи, душ, огромный умывальник, унитаз, биде, махровые халаты, полотенца, шампуни, бритвенные принадлежности, зубные щетки, кремы, лосьоны... По всем стенам - зеркала, зеркала, зеркала... 
Машинально я открыл один кран, второй. Пошла холодная, затем горячая вода. Спрашивается, откуда здесь, в каньоне, канализация? 
Что за работа мне здесь предстоит? Судя по оформлению ванной, киркой в каменоломнях махать, как представлялось поначалу, не придется. Кстати, а чем я буду питаться? Зубной пасты в ванной комнате было предостаточно, но иных субстанций, которые можно не только в рот положить, но и проглотить, в домике не наблюдалось. Быть может, пищу мне надлежит добывать самому? 
В деревянной стене мигали врезанные заподлицо электронные часы, которые я сразу не заметил. Часы показывали тридцать пять минут двенадцатого. Я сверил время с наручными часами и удивился - они тоже показывали одиннадцать тридцать пять. Казалось, что в звездной "загранице" время должно быть иным. Странно, если на Земле существуют часовые пояса, то почему где-то в Галактике время московское? 
Выйдя из домика, я приступил к осмотру окрестностей, первым делом направившись к черной стене, перегораживавшей каньон слева от домика. Издали она выглядела внушительной зеркально-черной перегородкой, доходившей до вершин скал, монолитной и незыблемой. Но когда я подошел и притронулся к ней, с виду плотная, стеклоподобная поверхность упруго поддалась под рукой. Я сильнее надавил ладонью, поверхность прогнулась, спружинила, как водяной матрац, и по стене, как по воде, побежали концентрические круги. Похоже, перегородка удерживала целое озеро воды, хотя речка, вытекавшая из-под черной стены, текла спокойно. Сначала я похлопал по стене - просто так, затем выбил ритм "Чижика-Пыжика", оборвав его после слов "...водку пил". Очень уж захотелось вернуться назад и выпить водки пусть не на Фонтанке, а в кафе у фонтанчика. 
Волны простенькой мелодии степенно покатились по черной поверхности к скалам каньона, оставляя после себя ровную гладкую поверхность. Не успели они дойти до края, как на том самом месте, по которому я хлопал ладонью, начали самопроизвольно возникать новые волны, будто кто-то стучал в стену с обратной стороны. Причем, как показалось, этот кто-то продолжил нехитрый мотив "Чижика-Пыжика". 
Меня передернуло. В отличие от Чижика-Пыжика водку я не пил, но в голове закружилось. Опасливо косясь на стену, я попятился к реке. Тем временем волновая мелодия "Чижика-Пыжика" сменилась безобразной абракадаброй, будто кто-то с той стороны в отчаянии молотил по стене руками и ногами. Если перегородка удерживала мегатонны воды, а я своими ударами по стене вызвал резонанс, то она могла в любой момент рухнуть, похоронив меня под толщей грязевого потока. 
Минут пятнадцать я издали наблюдал за ходящей волнами стеной, пока, наконец, удары не стали реже, слабее. Стена уже не ходила ходуном, а подрагивала мелкой рябью. Повезло мне по всем канонам российского счастья. 
Переведя дух, я подошел к реке. Река, как река, метров пятнадцати шириной, с мутноватой водой, пологим песчаным дном. Вроде бы она была мелкой, но определить, какова ее глубина у скал, было невозможно из-за мутных вод. Поток вытекал из-под черной перегородки и исчезал под белой равниной, словно вдоль ее обреза находилась бездна. 
Не рискнув подойти к кромке воды (черт его знает, какие крокодилы здесь могут водиться!), я прошел по берегу к белой равнине, но ступить на нее не смог. Равнину с клубящимся над ней туманом отделяла невидимая пружинящая преграда, на ощупь очень похожая на черную перегородку. Никакой бездны, в которую бы падала река, здесь не было, вода просто исчезала у белой равнины точно так же, как вытекала из-под черной стены. 
Я похлопал по прозрачной перегородке ладонью, наверное, по ней побежали такие же концентрические круги, как и по черной, но только невидимые глазу. Белесый туман за прозрачной перегородкой клубился большими клочьями, играя на свету тенями, создавалось неприятное впечатление, что в толще тумана кто-то перемещается, громадный и неуклюжий. 
Итак, место моего пребывания оказалось замкнутой территорией, с двух сторон ограниченной отвесными скалами, еще с двух - странными перегородками. Сто на сто метров кочковатой земли. Гектар. А если учесть, что высота скал и черной перегородки также около ста метров, то я находился в замкнутом кубе, единственной незакрытой стороной которого было небо над головой. 
Подойдя к рахитичному кустику, я внимательно рассмотрел его. Тоненькие веточки, мелкие зеленые листики... По внешнему виду вполне земное растение. Однако когда я попытался сорвать один листок, ничего не получилось. Твердый и скользкий на ощупь, он был словно сделан из пластмассы и никак не хотел отрываться. Похоже на бутафорию - как в аквариуме. 
Я разозлился. Если меня завербовали сюда стерхайсером, так пусть ознакомят с должностными обязанностями! И чем меня собираются кормить? То, что чахлые кустики несъедобны, я уже выяснил, но ничего иного, пригодного в пищу, в замкнутом пространстве не было. Разве что крокодилы - но были большие сомнения, что они есть в мелководной речке. Вряд ли в мутных водах, появляющихся ниоткуда и исчезающих в никуда, кто-то может жить. 
Дверь домика распахнулась. Взглянув на часы - ровно двенадцать, - я решительным шагом направился к нему. Надеюсь, прибыл непосредственный наниматель, который объяснит, чем я буду заниматься. 
В домике никого не оказалось, зато на столике меня ждал обед. Тарелка супа, овощной салат, бефстроганов с гречкой, стакан апельсинового сока, несколько кусочков хлеба. Моего "любимого блюда", которое я записал в контракте, не было. Впрочем, "нелюбимого" тоже. На всякий случай я заглянул в ванную комнату, но там никого и ничего не оказалось. Ни нанимателей, ни водки с лимонами. 
Есть не хотелось. Если я перед этим думал о еде, то исключительно из принципа. Однако от обеда не отказался - неизвестно, когда меня в очередной раз будут кормить и будут ли. 
Покончив с обедом, я достал из кармана сигареты, хотел закурить, но неожиданно не обнаружил зажигалки. Порыскал по карманам и вспомнил, что оставил ее на столике в кафе у фонтана. Есть за мной такой грех - забывать где ни попадя авторучки и зажигалки. Но если в городе это вызывало мимолетную досаду, то сейчас отсутствие зажигалки выглядело катастрофой. Прикурить здесь было не у кого. Веселая перспектива... Я впервые подумал, что, сбежав из своего собственного мира, очутился не в лучшей ситуации. Возможно, и здесь тоже захочется удавиться. 
Искать где-нибудь огонь было бессмысленно, поэтому я, чтобы хоть как-то отвлечься, лег на тахту и смежил веки. Не помогло. Курить хотелось просто зверски. Я открыл глаза и покосился на часы на стене. Без двадцати час. Взломать, что ли, стену, добраться до электропроводки и, закоротив контакты, попытаться прикурить от искры? Однако ломать стену было нечем, да и вряд ли в стене есть электропроводка. Такие часы работают от маломощных батареек... 
Минут пятнадцать я мучился, ворочаясь на тахте, но думал только о куреве. Ровно в час часы тихонько пискнули, и не успел я подумать, что не собираюсь реагировать на будильник, как меня подбросило на тахте, и неведомая сила вытолкала из домика. 
Дверь за спиной хлопнула, щелкнул замок, я очутился на крыльце в уже знакомом каньоне. Впрочем, не совсем так. Над головой, простираясь от одной гряды скал до другой, висела странная решетка с шестигранными ячейками, в каждой из которых поблескивали какие-то шарики, спиральки, усики, линзы и... и... 
Челюсть у меня отпала, в ногах появилась слабость, не в силах оторвать взгляда от решетки над головой, я начал медленно сползать спиной по двери домика. Из шестигранных ячеек решетки на меня смотрели глаза. Серые и карие, черные и голубые, пучеглазые и запавшие, с круглыми, треугольными, звездчатыми, щелевид-ными зрачками, с веками и без них, фасеточные и на стебельках... Шарики-спиральки, линзы и прочее, тоже были глазами. Глазами, гляделками, баньками, моргалами, буркалами, зенками, шарами... 
3 
Я понял, в чем заключалась работа стерхайсера и почему "Гурвинек" извинялся за столь низкую цену контракта. Нелегко быть экспонатом, которого со всех сторон рассматривают жители Галактики. Зная наперед, ни за какие деньги бы не согласился. Разве что за миллион. Оставалось надеяться, что препарировать меня не будут. 
Поднявшись на все еще ватных ногах, я первым делом попытался вернуться в домик. Но не смог. С виду хлипкая дверь даже не резонировала на мои толчки и удары кулаками, и создавалось впечатление, что я бьюсь о монолитную бетонную стену, на которой нарисована дощатая дверь. Не знаю, сколько бы я так бился, если бы в памяти не всплыло воспоминание, как дрожала от толчков извне черная перегородка каньона. Я замер, медленно повернул голову к черной стене, но она снова блистала ровной поверхностью незыблемого монолита. Выходит, не я один работал здесь стерхайсером, наверное, каньон тянулся до бесконечности, и для каждого стерхайсера был отдельный, огороженный со всех сторон участок. Вольер. Или вольера, кому как больше нравится. Честно сказать, мне не нравилось ни то, ни другое. Клетка. 
До пяти часов я ходил по этой клетке, изредка пытаясь открыть дверь в домик, но ничего не получалось. Работодатели знали свое дело туго, и, хочешь не хочешь, приходилось отрабатывать контракт. Я показывал "гляделкам" язык, крутил кукиши, но никакой ответной реакции не наблюдалось. Разве что изредка замечал, как то в одной, то в другой ячейке один глаз заменялся на другой. Устал я безмерно - почти все время на ногах, поскольку сидеть на земле было неудобно, а лечь под пристальными взглядами обитателей Галактики я не отважился. Пару минут удавалось передохнуть сидя на ступеньках, но затем неведомая сила подбрасывала меня, и снова приходилось кружить по вольеру. К черной перегородке я благоразумно не приближался - похоже, обитатель соседнего вольера был не в себе, и я не хотел, чтобы он своим отчаянным стуком портил мне нервы. А вот у прозрачной перегородки иногда задерживался, пытаясь что-либо разглядеть в белесом клубящемся тумане. Не уверен, разглядел ли что-нибудь, или это была игра полутеней, но пару раз мне показалось, что клубы тумана собираются в бесформенную голову с пустыми круглыми глазницами и скорбно разверстым в безмолвном крике ртом. Да мало ли что может померещиться в тумане... 
Ровно в пять часов ячеистая решетка с "гляделками" исчезла с неба, и дверь в домик отворилась. Я чуть не рухнул на землю от изнеможения. Кончился мой рабочий день. Как в армии после отбоя солдаты отсчитывают дни службы? День прошел - ну и... В общем, черт с ним. 
Кое-как добравшись до домика, я махнул рукой на стоящий на столике ужин и прямиком направился в ванную комнату. Залез в джакузи и долго парился в ароматизированной травяными экстрактами воде, подпуская в нее углекислый газ. Это сняло усталость, и, хотя ощущение легкой обалделости все же осталось, захотелось есть. Но больше всего захотелось выпить. Стакан водки. Или даже два. И закурить... 
На ужин мне подали селедку, отбивную с жареным картофелем, пирожное и яблочный сок. Что же касается "любимого блюда", то, как я понял, здесь его никто не собирался мне предоставлять. Как там "Гурвинек" сказал "Шуттите?"... Встреться мне этот шестипалый сейчас, я бы ему кое-что оторвал. Если, конечно,это у него есть. 
Поужинав, я растянулся на тахте и неожиданно обнаружил в изголовье толстую книгу. Надо понимать, мне предлагалось развлечение в часы досуга. Нет, чтобы телевизор в стену вмонтировать, DVD-плейер к нему подключить, да стопку дисков предоставить... 
Я глянул на обложку, рассвирепел и швырнул книгу в стену. "Робинзон Крузо"! Они что, издеваться вздумали?! Работодатели хреновы... 
Вскочив с тахты, я бросился в ванную комнату и с полчаса безуспешно копался в шкафчиках, перебирая лосьоны, кремы, шампуни, экстракты, помазки, бритвы и прочую дребедень в поисках чего-нибудь, из чего можно извлечь огонь. Безуспешно. Слышал, что некоторые доморощенные умельцы из препаратов бытовой химии делают наркотики, и, возможно, смешав между собой какие-либо из порошков и жидкостей, можно было бы затем прикурить, но я не химик. Электричества в домике, чтобы закоротить проводку и вызвать искру, судя по всему, не было - и комната и ванная освещались дневным светом из окон. 
Сев на крышку унитаза, я достал сигарету, понюхал и в полном отчаянии попытался пожевать табак. Говорят, в средние века его жевали... Пожевав кончик сигареты, я поморщился и сплюнул. Сомнительное удовольствие, определенно врут историки насчет жевательного табака. 
Вернувшись в комнату, я ничком упал на тахту. Из окна лился равномерный зеленоватый свет, ничто не говорило о приближении сумерек, хотя настенные часы показывали девять часов вечера. Долго я отмокал в джакузи... Да бывают ли здесь утро, вечер, ночь, в конце концов? Неужели мне и спать при свете придется?! 
В этот момент свет за окном погас, будто кто-то щелкнул выключателем, и наступила кромешная тьма. 
4 
Ровно в семь утра, с первым писком часов в стене, я сел на тахте. Глаза были закрыты, тело спало, сознание только выбиралось из сонной одури и не могло точно сказать, рефлекторно ли я уселся, или меня подняла с тахты неведомая сила. Именно в этот момент я вспомнил, зачем вчера выставил будильник. Идиотская ситуация! С раута я вернулся домой совсем никакой и по давно забытой привычке десятилетней давности, когда еще работал строго "от звонка до звонка", поставил будильник. Что только не взбредет в пьяную голову... 
Разлепив глаза, я простонал. Нет, не привиделась мне во сне вербовка на "заграничную" работу. Зеленоватый свет лился в окно, освещая небольшую комнату с голыми стенами и столиком, на котором стоял завтрак. 
От вида пищи меня замутило, я тяжело поднялся с тахты и поплелся в ванную. Организм страдал от отсутствия в крови алкоголя и никотина и мучил душу. Либо наоборот - душа страдала и выворачивала организм наизнанку. 
Плеснув в лицо холодной воды, я открыл тюбик с зубной пастой и замер, глядя на себя в зеркало. Дичайшее зрелище. Оказывается, я мог переносить измену жены, распутство дочки, неуважение коллег, и даже то, что все меня называли только но фамилии - Ларионов... Но без водки и табака я жить не мог. Мне по-настоящему захотелось удавиться. 
В голову некстати пришло стихотворение о Мойдодыре, я поднял руку с тюбиком зубной пасты и начал выводить на зеркале каракули: 
Да здравствует мыло душистое 
и веревка пушистая, 
потолочный крючок 
и напольный лючок! 
Несмотря на драматичность ситуации, червячок редакторского чутья фыркнул во мне от "напольного лючка". Может, лучше "потолочный крюк и напольный люк"? С другой стороны, что такое "напольный"? "Люк в полу" понятно, а "напольный" - это как? На полу? Но в том-то и дело, что люк в пилу, а не на полу... 
Я застонал. Разве в этом проблема? Ни "напольного лючка", ни люка в полу, ни потолочного крючка-крюка, ни даже пушистой веревки в домике не наблюдалось. Из всех компонентов суицида было только мыло душистое. Всех сортов, включая шампуни, чтобы экспонат не выглядел замухрышкой. Правда, были еще бритвенные лезвия и джакузи, но на вскрытие вен я никогда не решусь. Не выношу вида крови. Удавиться - это другое дело. Благороднее, что лу... 
Все-таки я почистил зубы, побрился, умылся, затем оделся и сел завтракать, хотя кусок без спиртного не лез в горло. Часы показывали без пятнадцати восемь, я был уверен, что ровно в восемь, если сам не выйду в "вольер", меня вытолкнет из домика неведомая сила. Похоже, мои наниматели хорошо изучили трудовое законодательство на Земле - не напрасно в контракте был указан восьмичасовый рабочий день. Судя по вчерашнему, "работать" предстояло с восьми до двенадцати и с часу до пяти с перерывом на обед. 
Допивая какао (даже в кофе мне было отказано!), я вспомнил вчерашние мытарства под пристальным наблюдением тысяч разнообразных "гляделок" и понял, что нужно сделать, чтобы облегчить муки бесцельного хождения по "вольеру". А вытащу-ка я из домика тахту! Будет на чем и посидеть, и полежать... 
Не допив какао (до начала "работы" оставалось всего пять минут), я подхватился, быстренько отодвинул в сторону столик и, приподняв край тяжеленной тахты, поволок ее к двери. Успеть бы... 
Однако когда я открыл дверь, то понял, что старался напрасно, - у кромки воды стоял шезлонг. У нанимателей имелось чувство сострадания. 
Бросив на пороге тахту и не дожидаясь, пока меня насильно выдворят из домика, я вышел наружу, прошагал к речке и уселся в шезлонг. Как раз вовремя - дверь в домике захлопнулась, и над головой возникла ячеистая решетка с "гляделками". 
5. 
Самым трудным испытанием оказались не "гляделки" - к ним я привык уже на второй день, а отсутствие спиртного и невозможность выкурить сигарету. Дня четыре меня ломало и корежило, как настоящего наркомана, а потому было глубоко наплевать, кто и зачем за мной наблюдает. 
Первое утро в галактическом зоопарке оказалось сплошным кошмаром. От безделья в голову лезли кошмарные видения, к тому же наниматели периодически вытряхивали меня из шезлонга, чтобы я ходил туда-сюда пред светлыми очами зрителей. Покружив по территории "вольера" минут десять, я упорно возвращался к шезлонгу и вновь усаживался. Упрямство принесло-таки свои плоды - через день от меня отстали и перестали вытряхивать из шезлонга. И правильно - ведь не в цирк пригласили работать, а в зоопарк, где животных не дрессируют. Это, как говорится, за отдельную плату. 
После обеда я захватил с собой книгу. И оказался прав. Как ни было тошно на душе без водки и сигарет, как ни коробило от прямых аналогий с героем Даниеля Дефо, чтение отвлекало от физиологического дискомфорта и психологического надрыва. 
Первое время я опасался, что в вольер подпустят какую-то тварь о семнадцати ногах, с клешнями и ядовитым жалом на кончике хвоста, чтобы мы с ней сражались на потеху галактической публике. На мою оценку ситуации накладывались чисто земные стереотипы, навязанные низкопробной фантастикой, но обитатели Галактики оказались миролюбивыми существами, их не интересовали кровавые баталии. Никто не собирался превращать вольер в гладиаторскую арену, меня рассматривали исключительно как биологический вид Homo vulgaris. Как в зоопарке или паноптикуме. Причем, наверное, где-то по ту сторону моей клетки висело предупреждение: "Экспонаты клешнями не трогать!" 
"Робинзона" я осилил за два дня, старательно загружая сознание перипетиями жизни человека давно минувшей эпохи, волею судеб оказавшегося в одиночестве на необитаемом острове. Чтение давалось с трудом: чтобы уловить смысл, я перечитывал абзацы по три- четыре раза, превозмогая дрожь в руках и жалобы организма на отсутствие в нем алкоголя и никотина. На третий день, когда наркотическая ломка организма пошла на убыль, а голова стала более-менее нормально соображать, я закончил чтение. Именно тогда у меня и зародилось подозрение, что "Робинзона" мне подсунули неспроста. Похоже, галактическое бюро по найму на работу недалеко ушло от аналогичных земных бюро, и мне предстояло пробыть здесь стерхайсером отнюдь не месяц, а как Робинзону, если не до глубокой старости, то до скончания жизни. Все они, работодатели, что на Земле, что в Галактике, одинаковы. Сулят золотые горы, а стоит подписать контракт, как обязательно обнаруживается пунктик, по которому выходит, что ты попал в кабалу. Например, их месяц может оказаться равным ста земным годам. Хоть бы Пятницу, желательно женского пола, предоставили... 
К перспективе прожить здесь остаток жизни я отнесся весьма равнодушно - то ли в пищу подмешивали что-то успокаивающее, то ли сам я, думая по утрам о суи-циде, психологически был готов бросить суматошную жизнь к чертовой матери- и уйти в пустошь монахом-схимником. Будь что будет. В конце концов, на Земле я был "неизвестным Ларионовым", а здесь очень даже известным Ларионовым Л. Ларионовым - вон сколько глаз на меня с неба пялится... 
На третий или четвертый день (из-за ломки организма сбился со счета), выйдя из домика после обеда с томом "Войны и мира" под мышкой, который мне подсунули вместо прочитанного "Робинзона", я обнаружил у шезлонга спиннинг. Нет, чтобы поставить бутылку к обеду, а еще лучше - Пятницу презентовать... И все же рыбная ловля казалась мне лучшим развлечением, чем чтение классики позапрошлого века. Не знаю, из каких соображений меня потчевали классической литературой: "Робинзон" еще понятно, но "Война и мир"?.. 
Я взял спиннинг, покрутил в руках. Нормальное удилище, небольшая блесна, тонкая леска. Спиннинг для рыбной ловли в реке, а не в океане, значит, крокодилов здесь быть не должно. Что ж, посмотрим... 
Пододвинув шезлонг поближе к воде, я сел и забросил блесну. Все получилось как в сказке. Первый раз забросил - ничего, второй - ничего, а на третий - клюнуло. Нормально клюнуло, не по-крокодильи. Я подтащил рыбу поближе, поднял удилище и обомлел. На крючке трепыхалась самая настоящая золотая рыбка. Большая, с два кулака, и огромным хвостом. Того и гляди спросит: "Чего тебе надобно, старче?" 
- Что мне с тобой делать? - вслух поинтересовался я. - Ни зажарить, ни сварить... Эврика! Я тебя засолю и повешу вялиться! Вдруг пиво выдадут. Желания ты вряд ли исполняешь... 
- Не дури, Ларионов Л. Ларионов! - неожиданно сказала рыбка Машкиным голосом. - Размечтался! Не исполняю я желаний и на воблу не гожусь. К тому же калорий ты и так получаешь достаточно. 
Она перехватила леску плавником, подтянулась, снялась с крючка и соскочила в реку. Только круги пошли по воде. 
С минуту я сидел, окаменев как памятник "известному Ларионову Л. Ларионову", затем вскочил, сломал о колено спиннинг и забросил в реку. Хотел отправить следом "Войну и мир", но вовремя сдержался. Все-таки единственное развлечение... 
Раздраженно оттащил шезлонг от воды, сел в него, раскрыл книгу, но читать не смог. В ушах все еще звучал Машкин голос: "Не дури, Ларионов!.." Неожиданно подумал, что возвращаться мне совсем не хочется. Что я забыл на Земле, кому там нужен? Дома меня в упор никто не замечает, на работе числюсь у Фесенко на побегушках, а исчезну - обо мне никто и не вспомнит. Не жизнь, а бесполезное мельтешение. Здесь же тихо, спокойно, никто не наезжает... Постель есть, еда в наличии... Что еще человеку надо? Разве что Пятницу женского пола под бочок... Подавляющее большинство на Земле так и живет, особенно в сельской местности: поел, в огороде покопался, поспал. Замкнутый круг жизни, замкнутый мир. У меня здесь почти так же - поел, книгу почитал, поспал. Полная уверенность, что так будет всегда, не надо заботиться о завтрашнем дне. И вешаться не надо. 
Успокоившись, я уткнулся в книгу и читал до самого вечера. Что удивительно, но роман мне понравился, когда в пять часов с неба исчезли "гляделки", я еще полчаса сидел в шезлонге, пока не дочитал до конца. Не думал, что классические произведения могут так увлечь, раньше предпочитал исключительно фантастику. 
На следующее утро, глядя на себя в зеркало, я обнаружил, что кожа на открытых участках тела загорела. Как это могло произойти, если небо целый день закрыто "гляделками"? Но раз можно загорать, чего стесняться... И одежда лучше сохранится... 
Когда я появился на крыльце в одних трусах и с книгой под мышкой, "гляделки" в небесах замигали, меняясь в ячейках как в калейдоскопе. Либо в Галактике обожали стриптиз, либо понятия не имели об одежде. Войдя в образ, я поиграл дряблыми мышцами, изображая культуриста, затем помахал "гляделкам" ручкой и спустился по ступенькам крыльца, как с подиума. И увидел у стены домика лопату, лейку и ящик с зеленой рассадой. 
Прочитали мои мысли, что ли, и решили предложить заняться огородничеством? Нашли дурака! Я скептически усмехнулся, прошел к шезлонгу, уселся и раскрыл книгу. 
На этот раз мне выдали "Мастера и Маргариту". Менять удовольствие от чтения прекрасного произведения на сомнительное удовольствие копать грядки я не собирался, хотя читал роман уже раза три. Витас Забиров, редактор нашей программы на радио, утверждал, что "Мастера и Маргариту" можно использовать при обучении редакторов в качестве пособия по стилистическим ошибкам. Мне приходилось редактировать свои остроты, но я никогда не читал художественную прозу как редактор. Литература делилась для меня на две категории: "нравится" и "не нравится", вне зависимости от того, как она написана. Читал я быстро, словесные нелепицы, как и для большинства читателей, проскальзывали мимо сознания, ретушируемые собственным воображением. Сейчас же времени у меня оказалось предостаточно, торопиться было некуда, и я читал роман медленно, смакуя образы и сцены. К великому своему огорчению, я был вынужден согласиться с Витасом, поскольку то и дело натыкался на корявые фразы. В одном месте даже обнаружил строчку, содержащую сразу две стилистические ошибки. Когда Левий снял с креста Иешуа, он "...побежал на разъезжающихся в глиняной жиже ногах к другим столбам". Во-первых, в русском литературном языке не принято "бегать на ногах", а во-вторых, во время бега ноги разъезжаться не могут. Для того чтобы они разъезжались, будь то в глиняной жиже, на льду или еще где, обе ноги должны одновременно соприкасаться с поверхностью, а во время бега это исключено. Минут на пять я задумался, пытаясь построить фразу согласно законам никогда не преподававшейся в советских школах словесности, и кажется, мне удалось: "...побежал, оскальзываясь в глиняной жиже, к другим столбам". Хотя не уверен, что Булгаков согласился бы с моей правкой скорее всего, он написал бы по-другому. 
Отложив книгу, я задумался над судьбой художественных произведений, и, в конце концов, был вынужден признать, что их значимость не зависит от стилистической чистоты текста. Будь так, самыми великими книгами являлись бы орфографические и толковые словари. Но сколько бы ни было в романе Булгакова корявых фраз, он был, есть и останется величайшим произведением русской литературы двадцатого века. 
Выйдя из домика после обеда, я покосился на ящик с увядающей рассадой, поморщился, сел в шезлонг и раскрыл книгу. Однако текст не шел в голову. Промучившись полчаса, я встал и взялся за лопату. Хотелось дать отдых глазам, уставшим от постоянного чтения. В огородных культурах я не разбирался, но, по-моему, к овощам рассада не имела никакого отношения, поэтому я решил устроить нечто вроде цветника у домика. 
Управился я ровно до пяти часов - вскопал землю, посадил рассаду, полил, раз десять бегая с лейкой к реке, и когда дверь в домик открылась, с гордым чувством выполненного долга направился в ванную комнату. Долго плескался в джакузи, затем поужинал, немного почитал и лег спать. 
Впервые я спал без сновидений, без кошмаров, и мысли о суициде меня не посещали. 
6 
С тех пор моя жизнь приобрела размеренный ритм - с утра я пропалывал цветник, поливал, затем усаживался в шезлонг и читал. "Гляделки" надо мной вначале перестали перемигиваться, а затем в сплошной сети шестигранных ячеек начали появляться бреши открытого неба. Понятное дело, экзотический экспонат интересен только поначалу, со временем из разряда необычных он переходит в разряд тривиальных и ажиотаж вокруг него угасает. Много ли у нас людей посещают кунсткамеру? То-то и оно... 
Падение рейтинга популярности меня не волновало. На Земле задевало, что был для всех безымянным Ларионовым, но здесь я жил своей жизнью, а обладатели "гляделок" - своей, наши интересы не пересекались. Если не представляешь, к чему может привести известность, то и выпендриваться не стоит. А то может получиться как с одним молдаванином, который обнаружил оригинальный полупрозрачный камень, направил его в Академию Наук и попросил, если окажется, что это неизвестный минерал, назвать его своей фамилией. Проанализировав образец, ученые из Академии Наук ответили, что камень является окаменелыми экскрементами динозавра, и попросили подтвердить согласие на присвоение минералу фамилии первооткрывателя. Молдаванин предпочел остаться неизвестным... 
Оставив одежду в домике, я разбросал ее по тахте, вернувшись, обнаружил, что шмотки сложены аккуратной стопкой, а сверху лежит мелочь из карманов: деньги, ключи, мобильный телефон, диктофон. Вначале подумал, что одежду постирали, но когда принялся рассовывать по карманам бесполезные в этом мире вещи, то оказалось, что одежда новая. Такая же, как моя, но словно только что из магазина. Быть может, галактическая стирка сродни восстанавливающей? Нам до их технологий далеко... 
Напрасно я решил, что вещи из моих карманов бесполезны - дня через три неожиданно зазвонил телефон. Трясущимися руками я извлек его из кармана, включил. 
- Слушаю... - прохрипел в трубку. 
- Алсуфьев?! - громогласно рявкнул из мобильника Фесенко, будто находился рядом. - Где ты шляешься, через пятнадцать минут мы должны быть в эфире! 
- Это Ларионов... 
- А... - разочарованно протянул Фесенко. - Извини. Ошибся. 
И отключился. 
Я с минуту сидел и тупо смотрел на пиликающий гудками отбоя мобильник. Оказывается, я в любую минуту мог связаться с кем угодно по телефону! Я чуть было не набрал номер Фесенко, чтобы объяснить ему, в какой ситуации очутился, но вовремя спохватился. Если начну говорить начистоту, меня примут за идиота. 
"Кому же позвонить?! - лихорадочно билась мысль, но здравый смысл ее остудил: - А кто поверит?" 
Затем пришла совсем уже трезвая мысль, что за все время, пока я здесь, мне никто не звонил. Точнее, один раз позвонили, да и то по ошибке. Выходит, я не только "неизвестный Ларионов", но и никому не нужный... А раз так, то и мне звонить некому. 
Если в первый момент разговора по телефону меня охватила эйфория, что я не забыт, кому-то нужен, то к окончательному выводу я пришел со спокойной душой и абсолютно индифферентно. Земная жизнь осталась где-то далеко в прошлом, звонок оттуда хоть и пробудил воспоминания, но ностальгии я не испытал. Здесь было лучше, здесь я жил сам по себе, а там об меня каждый норовил вытереть ноги, как о половую тряпку. 
Звонить я никому не стал, но мобильный телефон не выключил. Вдруг жена или дочь, обеспокоенные моим исчезновением, позвонят? Успокою, как смогу, все-таки человеческие чувства у меня остались. Хотя были большие сомнения, что родственники переживают. 
Так и вышло - никто больше не звонил. 
Тем временем я познакомился со своими соседями. Сосед за черной перегородкой, прозванный мной за глаза Чижиком-Пыжиком по первому контакту, оказался не в меру вспыльчивым и неуравновешенным. У него был прекрасный музыкальный слух - когда по утрам мы перестукивались, он идеально воспроизводил предлагаемые мной мелодии песен. Но когда он пытался научить меня своим мелодиям, то выходил из себя из-за того, что я неверно повторял его стук, и тогда черная стена напоминала собой вертикально повернутую поверхность озера во время бушующих стихий. Кажется, это были не мелодии, а нечто вроде азбуки Морзе, но я и земную-то азбуку Морзе не знал, что тут уж говорить о галактической. 
Медлительный и флегматичный сосед с белой равнины нечасто показывался мне на глаза. Он оказался тем самым белесым туманом над равниной. Это я понял, когда несколько раз увидел его сотканную из тумана бесформенную голову с пустыми круглыми глазницами и провалом рта, вначале принятыми мной за игру теней. Если такая игра теней повторяется регулярно - это уже не случайность. Поначалу он меня не замечал - слишком разная у нас скорость восприятия действительности. Я для него был сплошным мельтешением, чем-то вроде вращающегося винта аэроплана. Однажды утром, заметив, что бесформенное лицо туманного соседа вплотную прилипло к прозрачной перегородке, я полчаса неподвижно простоял перед ней. С тех пор у нас вошло в привычку здороваться подобным образом. Утром, в одно и то же время, его лицо прилипало к прозрачной перегородке, а я полчаса неподвижно стоял напротив. Затем я уходил по своим делам, а лицо за перегородкой медленно таяло, чтобы вновь возникнуть следующим утром. 
Жизнь вошла в однообразную статическую колею, но мне это нравилось. "Гляделок" над каньоном сильно поубавилось, теперь их, рассредоточенных по небу в разных местах, было не больше десятка. Ажиотаж вокруг моей персоны закончился, зеваки удовлетворили свое любопытство, остались одни специалисты по формам галактической жизни. Пусть их, меня не убудет. 
В то утро я вышел из домика, поздоровался перестуком с одним соседом, постоял перед другим, полил разросшийся цветник с необычными фиолетовыми цветами, искупался в мелководной речке, затем сел в шезлонг и с наслаждением почитал Умберто Эко. Когда пришло время обеда, я оставил книгу в шезлонге и направился в домик. Открыл дверь, шагнул и... 
7 
И очутился в бюро по найму на работу за границей. Как есть, босиком, в одних трусах. 
- Топрый тень! - расплылся в улыбке "Гурвинек", но его глаза за толстыми линзами очков смотрели на меня холодно и беспристрастно. Так же, как "гляделки" из шестигранных ячеек. 
- Э... - протянул я, неловко переминаясь с ноги на ногу, и попытался открыть дверь позади себя. 
Двери не было. Не было даже прямоугольника на гладкой стене, заклеенной фотообоями с изображением ковыльной степи. 
- Конттракт саконтшился, - объяснил "Гурвинек" и указал на кресло напротив стола. - Прошу фас, присашивайтесь. 
- Но... Но как же... 
Я растерянно развел руками, намекая, что стою в одних трусах. Обратный переход оказался настолько неожиданным, что подействовал подобно электрошоку. В глазах рябило, сознание функционировало на грани, движения были дергаными, почти неподконтрольными. 
- Не стоит песпокоиться, - заверил "Гурвинек". - Все претусмотрено. Фаша отешта стесь. Перите. 
Он извлек из-под стола пластиковый кулек и протянул мне. С трудом соображая, где рукава у рубашки, а где штанины у джинсов, я оделся. 
- Присашивайтесь, - повторился "Гурвинек". Я машинально сел в кресло. 
- Осталось выполнить непольшие формальности. - Он положил передо мной листок бумаги и пачку долларов. - Фаша сарплата. Распишитесь. 
Я расписался, сунул деньги в карман. Сознание пребывало в ступоре, слов не было. 
- Фсехо фам ттопрохо, - кивнул "Гурвинек", спрятал расписку в стол и повернулся лицом к экрану компьютера. 
Мне ничего не оставалось, как встать и выйти на улицу. 
В переулке свирепствовал жаркий июльский полдень. Яркое солнце резало глаза, асфальт под ногами плавился, душный городской воздух ватой забивал легкие. На Минейре всегда была оптимальная температура и чистый воздух, но это я понял только сейчас. Механически, будто робот, я прошагал к скверику и сел за столик летнего кафе. Официант подал дежурное блюдо - сардельки с тушеными грибами, я вяло поковырялся вилкой, но еда показалась пресной и невкусной. То ли дело на Минейре... Откинувшись на спинку пластикового кресла, я уставился на золоченую рыбку в фонтанчике - чем-то она напоминала золотую рыбку, которую поймал в мутных водах речушки галактической заграницы. 
Краем глаза я уловил, как кто-то подсаживается ко мне за столик. 
- Привет, Ларионов! 
Я повернул голову и увидел все того же бородача. 
- Ну, и как тебе заграницы? - спросил он. 
Я не ответил, молча глядя ему в глаза. Маленькие, подслеповатые, но не хитрые, как показалось месяц назад, глазки бородача бегали по моему лицу, словно в ожидании помощи. Мольба и надежда были в них. Он явно чего-то ждал от меня... 
- М-да... - участливо протянул он. - Пришибло тебя изрядно. Водочки? Я подумал немного и кивнул. Мысли текли вяло, заторможенно. Снять психологический стресс, как при переносе с Земли на Минейру, было некому, лучшим средством прийти в себя оставалась водка. 
Бородач радостно крякнул, наполнил пластиковые стаканчики. 
- Не пьем, а лечимся! - поднял свой стаканчик и выпил. Я тоже выпил и с непривычки закашлялся. 
- Запей! 
Он налил мне минеральной воды, я послушно запил и принялся за сардельку. Охмелел почти сразу. Это сняло заторможенность, помогло раскрепоститься, но чувство нереальности происходящего не исчезло. Я словно раздвоился - один Ларионов сидел за столиком, закусывал, а второй наблюдал за ним со стороны. 
- Сева, - наконец-то представился бородач и протянул руку через столик. 
- Ларионов, - кивнул я, хотя мое "имя" ему было откуда-то известно, и пожал руку. 
- Еще? - предложил он. 
- Нет, спасибо. Отвык, - сказал второй Ларионов, который как бы наблюдал за первым, поглощающим сардельку. 
- А я выпью, - тяжело вздохнул Сева, налил полный стаканчик, выпил залпом, шумно втянул носом воздух, но закусывать не стал. - Ну, и как тебе там показалось? 
- Где - там? - Два Ларионова наконец совместились в одного, хмель, ударивший было в голову, пропал. - Ты кто - один из них? 
- Если бы... - невесело усмехнулся он и отвел глаза в сторону. - Я такой же, как ты. Тоже побывал за границей. 
- А от меня чего хочешь? - напрямую спросил я. 
- От тебя? - удивился он. - Ничего я от тебя не хочу. Разве что посидеть вместе, поговорить, водки выпить. Знаешь, как опять туда хочется? 
- Так в чем дело? Завербуйся снова. Бородач Сева удивленно посмотрел на меня. 
- Ах, да, ты еще не в курсе... Вакансий для меня нет. Да ты обернись, посмотри. 
Я обернулся и замер от изумления. Вместо красочной витрины бюро по найму на работу за границей я увидел пыльную витрину магазинчика скобяных товаров. 
- Такие дела... - скорбно протянул Сева. - Водки налить? 
- Нет. - Я отрицательно помотал головой. Защемило сердце, и на душе стало тоскливо. - Ничего не хочу. Пойду я... 
- Понимаю, - кивнул он. - Иди. А я выпью. 
Я молча встал и побрел домой. Вселенская апатия царила в душе, будто меня выпотрошили, и по улице передвигался не Ларионов, а его пустая оболочка. 
Во дворе, по асфальту у соседнего подъезда, были рассыпаны цветы. "Кокнули-таки Хацимоева..." - вяло пронеслось в голове. Цветы были дорогими: розы и огромные гвоздики, - вряд ли кто иной в нашем доме мог расщедриться на столь пышные похороны. Реальность нашего мира настойчиво вторгалась в сознание, но я не хотел ее принимать. Какое мне дело до смерти депутата, перестрелок, вообще до чего бы то ни было? 
Поднявшись на лифте к себе домой, я открыл дверь и увидел в коридоре белобрысого парнишку в одних трусах. 
- Это что еще за явление? - вызывающе спросил он, недобро уставившись на меня. Из своей комнаты выглянула Машка и одарила меня недовольным взглядом. 
- Это Ларионов, - буркнула она, схватила парнишку за руку и увлекла в комнату. Ни "здравствуй", ни "как дела?", ни "где ты пропадал?" Будто и не месяц не было меня дома, а на минуту вышел за хлебом. 
Я прошел в свою комнату, не раздеваясь, рухнул на кровать и проспал весь день и всю ночь. Снился мне каньон, маленький домик, прилепившийся к скальной гряде, цветник у дома, спокойная речка... Ровно в семь утра, будто по будильнику, я вскочил, открыл глаза... И увидел, что нахожусь в постылой городской квартире. Радостное настроение, навеянное хорошим сном, улетучилось. Из открытого окна со двора доносились шорох метлы и громогласное возмущение дворничихи бабы Веры в адрес крутых мира сего, которые и после смерти "мусорют". Реальный земной мир нагло вторгался в сознание, мне было тошно. 
Я встал, прошел в ванную комнату, машинально почистил зубы, побрился, умылся, а затем долго рассматривал себя в зеркало. Вновь вернулись мысли о суициде, мне хотелось повеситься. Как там я писал зубной пастой на зеркале: "Да здравствует мыло душистое и веревка пушистая..."? Я не стал повторяться - все равно никто не поймет. В лучшем случае обругают, что пасту перевел и зеркало загадил. 
Естественно, завтрак на кухне меня не ждал и в холодильнике было пусто. На столе лежала записка: 
"Меня не будет неделю. Будьте здоровы!" 
Насчет здоровья жена правильно написала. Но как поправить душевное здоровье? Иного лекарства, кроме водки, я не знал. 
Вскипятив воду в чайнике, я приготовил растворимый кофе и сел к столу. Топоча босыми ногами по полу, как слон, в кухню вошла заспанная, растрепанная Машка в плотно запахнутом халатике. 
- Ларионов, - сказала она, - дай сотню! 
Я молча полез в карман, достал сто долларов, протянул. 
- О! - удивилась Машка. - Ларионов сегодня богатенький! - Она окинула меня подозрительным взглядом. - Когда успел загореть? 
- На Бермудах отдыхал, - серьезно сказал я, глядя дочке в глаза. 
Машка скривилась, снова окинула меня недоверчивым взглядом, фыркнула и удалилась в свою комнату. Не поверила. Год буду отсутствовать, никто не спохватится. 
Два дня я не находил себе места, неприкаянно слоняясь по городу. Заглянул на радио - там ко мне отнеслись точно так же, как дома. Будто вчера заходил. Поговорил с Витасом, предложил обработать две заготовки, записанные на диктофон. Из "СПИДом я уже переболела" ничего не получилось, зато другую заготовку отшлифовали до антирекламы: "Припарка из солей Мертвого моря хорошо помогает от трупных пятен на вашем теле". Длинновато получилось, Фесенко скривился, но деньги заплатил. 
На третий день я не выдержал, зашел в кафе "Минутка", заказал Паше стакан водки, выпил и направился на поиски летнего кафе у фонтанчика под старыми тополями, которое можно было найти, только приняв предварительно на грудь, словно оно находилось в параллельном мире. Как в Бермудах. 
Кафе я нашел, но вот бюро по найму на работу за границей напротив не было. Был магазинчик скобяных товаров. Зато в кафе сидел бородач Сева, похоже, ставший завсегдатаем. 
- Привет, Ларионов! - не вставая с места, он помахал рукой и жестом пригласил за столик. Я сел. 
- Водку будешь? 
- Буду. 
Мы выпили, помолчали. 
- Такие дела... - скорбно протянул Сева. - Еще? 
- Еще. 
Мы снова выпили. 
- Тянет назад? - спросил он. 
- Тянет... - признался я. 
- М-да... Меня тоже. Я три раза там побывал... 
Глаза Севы затянула поволока. 
Я сочувственно вздохнул, и вдруг до меня дошло, что он сказал. 
- Три раза? Слушай, как тебе это удалось?! 
- Обыкновенно, - пожал плечами Сева. - Дал объявление в газету, что согласен на работу за рубежом, меня и вызвали. 
- Да? - Я вскочил с места. - Бегу! 
- Сядь! - поморщился Сева, хватая меня за рукав. - Не мельтеши. Объявление можно дать и по телефону - "Городской курьер" принимает бесплатные объявления. Беда только, что гарантии никакой. Я уже полтора месяца каждую неделю даю объявления, а толку? Нет вакансий... 
- Но ты же пытаешься? - возразил я, усаживаясь. 
- Пытаюсь... 
- А мне почему запрещаешь? Давай номер телефона "Городского курьера"! 
Я достал мобильник. Сева продиктовал, и я набрал номер. 
- "Городской курьер"? 
- Да. 
- Бесплатные объявления принимаете? 
- Диктуйте. 
- Пишите: 
"Согласен на работу стерхайсером на Минейре. Телефон: 58-02-87. Ларионов": 
- Записали? 
- Да. Это все? 
-Все. 
- Будет в вечернем номере, - сообщила приемщица и отключилась. Сева налил в пластиковые стаканчики водку. 
- За удачу? - предложил он. В его больных глазах читалось, что удачи он желал прежде всего себе. 
- За удачу! 
Я поднял стаканчик и мысленно добавил: "Мою удачу!" 
Напились мы до чертиков, я не помню, как попал домой. Но, как ни мучило ночью похмелье, проснулся ровно в семь, принял контрастный душ, оделся и сел на кухне пить кофе. 
Снова на кухне появилась растрепанная Машка и повторила ставшую дежурной сцену с выцыганиванием денег. Я дал - отец, куда денешься? - но "спасибо", как всегда, не дождался. 
Машка ушла к себе, из открытой форточки доносился зычный голос дворничихи бабы Веры, как всегда недовольной поведением жильцов, а я сидел, прихлебывал кофе, и мои мысли привычно крутились вокруг суицида. "Да здравствует мыло душистое и веревка пушистая..." 
И в это время зазвонил мобильный телефон. Все еще находясь в минорном состоянии полной отрешенности от земной жизни, я достал телефон, поднес к уху. 
- Ларионов, - сказал в трубку. 
- Ттопрое утро, - поздоровались со мной. - Этто фы тавали опъявление, што сохласны на раппоту стерхайсера на Минейре? 
У меня перехватило горло, в голове все смешалось. 
- Т-та... - с трудом выдавил я, невольно подражая акценту "Гурвинека". 
- К сошалению, факансий стерхайсера в настоясший момент нет. Мошем прет-лошить только раппоту сайнесером на Фасанхе... 
- Согласен! - не дослушав, проорал я. - Согласе-е-ен!!!